Лонгриды

«Нужно любить и верить в Россию»: история великого уфимца Михаила Нестерова

Наверное, ни один уроженец Уфы не прославил так родной город, как русский советский художник Михаил Васильевич Нестеров, чье 160-летие отмечается в этом году. С него мы и начнем нашу галерею выдающихся земляков.


Арабский скакун и «Пугачев».

Родился будущий гений русской живописи 31 мая 1862 года в Уфе в богатой патриархальной купеческой семье. Предки Нестеровых пришли на Урал из Великого Новгорода, да так и осели. Усадьба Нестеровых располагалась в самом центре Уфы (теперь на этом месте, на ул. Зенцова, бывшей Ленина, стоит гостиница «Агидель»с памятной табичкой). 


Родителей Михаил почитал и любил, всю жизнь у них сохранялись самые близкие отношения. А сколько писем он написал на малую родину! Переписка с Уфой, где жили родители и сестра Александра, прервалась лишь перед Первой мировой войной, когда родные скончались, и Нестеров решил продать усадьбу... 

О склонности Миши к искусству стало ясно еще в раннем детстве: мальчик, лежа на ковре, рисовал арабского скакуна, а отец потом обводил его чернилами, «приземляя рисунок» и снабжая лошадь подковами - «как в жизни». А Миша хотел, чтобы конь летел...так уже с детства проявилась его особая художественная манера. 

Уфа глазами Нестерова


Конечно, как бинесмен Василий Иванович был не в восторге от выбора  сына. Но препятствовать его мечтам не стал и отправил учиться в столицу. Там вначале Михаил пытался поступить в техническое училище, но не задалось. Он оказался в реальном училище, но и там учеба не пошла. Закон Божий, чистописание и рисование — вот, что удавалось Нестерову, которого прозвали «Пугачевым» - за то, что тот с Урала и еще - за бесконечное озорство.  

В итоге Михаил оказался в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Там уже было не до шалостей. Его одаренность сразу заметил наставник, художник-передвижник Василий Перов. 

Проучившись в Москве несколько лет, Нестеров отправился в Академию художеств в Петербург к профессору Чистякову. Но «засушенный» академизм его не впечатлил, и он вернулся в Москву продолжать учебу. В столице он успел написать портрет своего учителя Перова — уже на смертном одре. Наставником Нестерова стал выдающийся живописец Суриков. Спустя несколько лет они очень сблизились, когда оба потеряли своих жен, оставшись с малыми детьми на руках... 

Успех 

Тем временем в Уфе отец ждал от сына побед, а их все не было. Наконец, в 1888-м году случилось то, что примирило старшего Нестерова с профессией сына: известный меценат П.М.Третьяков купил для своей галереи картину Нестерова «Пустынник». В ней художник уже уверенно вступил на свой собственный, уникальный творческий путь  - путь духовного поиска «заветного идеала». 

Окрыленный удачей (Третьяков заплатил ему 500 руб — большие деньги по тем временам!), Нестеров помчался к отцу и сообщил, что хочет ехать за границу — набраться впечатлений в европейских музеях. Василий Иванович обрадовался успеху сына и подарил ему...500 руб. Но Михаил твердо сказал, что поедет на свои. 

Европа нам поможет?

Так Нестеров оказался за границей, не зная ни одного иностранного языка (языки ему не давались). Правда, это обстоятельство его нисколько не беспокоило — он с утра  до ночи пропадал в картинных галереях и соборах, где без устали изучал шедевры мастеров эпохи Возрождения. Италия, ее искусство и дивная природа пленили Нестерова с первого взгляда. Венеция, Флоренция, Рим — каждый день он писал восхищенные «отчеты» родным. Но вот что интересно — именно там зародились у него замысел «сергиевской» темы, темы преподобного Сергия Радонежского — и она станет основной в его творчестве. 
А дело было так — он «работал этюд» на Капри — писал лимонные деревья и кипарисы на фоне синего моря, вспоминает биограф Нестерова Сергей Дурылин. А на другой стороне альбомного листа уже шел набросок северного пейзажа и фигурки монахов-отшельников. Пора домой, работать! Вот что писал в письме Нестеров, покидая Рим:

Портрет первой жены


«Москва и вообще Россия никогда мне так не была дорога и любезна, как живя здесь; отсюда ясно видишь все, что там плохо и хорошо. Наше плохое — грубо, но эта грубость есть стихийная сила, избыток ее и следствие нашей природы, наших морозов и близости к Азии…Теперь пришла наша пора, и нужно только любить и верить в Россию, и о ней заговорит вся вселенная…»

Ему 26 лет от роду, весь мир открыт перед ним, а, точнее, перед новым русским искусством в его лице. Так что это были поистине пророческие слова.

Сага о Сергии, поклон Аксакову и чудо 

Вернувшись из-за границы, Нестеров очаровывается Троице-Сергиевой лаврой, основанной Сергием Радонежским. Это удивительное для русской души место находится на северо-востоке Подмосковья, где все дышит настоящим русским духом — который тогда только нащупывал молодой художник, и который будет питать, как живая вода, все его творчество. А рядом с Лаврой было знаменитое поместье Абрамцево — островок новых веяний с его легендарным художественным кружком: Левитан, Серов, Врубель, Васнецов, весь цвет русского искусства был там! 

Кстати — и для нашей истории это очень важная деталь — до меценатов и промышленников Мамонтовых, владевших в те дни Абрамцевом, этой усадьбой владел знаменитый уроженец Уфы, поэт и писатель Сергей Аксаков - да-да, автор всеми любимого «Аленького цветочка» и книги «Детские годы Багрова-внука». При Аксакове в Абрамцеве блистали литераторы, теперь настало время художников. Вот так, через десятилетия, на святой земле Лавры встретились два гениальных земляка, пусть и виртуально! 

Но, если Аксаков покинул Уфу в 6-летнем возрасте, то Нестеров не порывал связей с малой родиной никогда. Творчество Аксакова он ценил и сделал Аксакову «поклон» - посвятив ему несколько пейзажей под названием «На родине Аксакова». На них изображена та самая Черкалихина гора, на которой спустя 70 лет установят самый высокий в Европе памятник — конную статую Салавата Юлаева. Мы видим ее каждый день на гербе Башкортостана. 



Итак, Нестерова приглашают в Абрамцево, где он становится частым гостем. Он поселяется неподалеку и начинает искать натуру для своего нового замысла, которое прославит его под названием «Видение отроку Варфоломею» (так в раннем возрасте звали будущего преподобного Сергия Радонежского). 

Фигура Сергия была знакома Нестерову и любима им с раннего детства: вместе с Тихоном Задонским у них в семье, в Уфе, эти святые были «домашними», самыми почитаемыми. Со святым Тихоном даже связана семейная легенда. Миша рос очень слабеньким и все время болел. Однажды он захворал и вдруг...перестал дышать. Решив, что он умер, безутешный отец пошел заказывать панихиду (дело в том, что почти все дети Нестеровых умерли очень рано — Миша был десятым по счету ребенком!). Но мать осталась возле Миши — она не верила, что их единственный сын умер, и горячо молилась о его спасении, положив на грудь сыну финифтяную иконку Тихона Задонского. И случилось чудо - Миша задышал! И с тех пор не болел. Так же с юных лет младшие Нестеровы читали и лубочные истории о Сергии Радонежском,  который кормил хлебом медведя. Его образ крепко запал в душу Мише и его сестре. 

Нестеров очень ценил историка Ключевского, а тот сказал о Сергии, сподвигшем в XIV веке русский народ на отпор монголам, так: «Примером своей жизни, высотой своего духа преподобный Сергий поднял упавший дух русского народа, пробудил в нем доверие к себе, к своим силам, вдохнул веру в свое будущее. Он вышел из нас — был плоть от плоти нашей и кость от костей наших, а поднялся на такую высоту, о которой мы и не чаяли, чтобы она кому-нибудь из наших была доступна. Так думали тогда все на Руси». 

Так думал и Нестеров, расхаживая с утра до вечера с этюдником по живописным лесам и озерам вокруг Лавры. Природа тех мест покорила Нестерова сразу и навсегда. И герой уже жил в его сердце — оставалось перенести замысел на холст. Однако Нестеров никак не мог найти типаж для «головы» отрока. 

Наконец, в деревне он встретил худенькую, болезненного вида девчушку с огромными голубыми глазами. Это было, то, что нужно! И работа закипела. Дорабатывать картину Нестеров поехал в Уфу - дома и стены помогают. 
И «стены» помогли: когда вдруг порвалась почти готовая картина, Михаил нашел в себе силы быстро начать все сначала - и уже в январе 1890-го представил свое «Видение отроку Варфоломею» на суд «передвижников» (так в России назывались художники-участники Товарищества передвижников, демократически настроенные авторы, устраивавшие передвижные выставки по всей стране). 



«Варфоломей» произвел сенсацию: одни высоко оценили новую стилистику, предложенную Нестеровым (Левитан. Суриков, Врубель и другие), а другие — Ге, Мясоедов и авторитетные критики (Стасов), — были категорически против, упрекая авора в «мистицизме» и отходе от реалистической манеры. Между тем масла в огонь подлил Павел Третьяков — он купил «Варфоломея» для галереи еще до всех дебатов и отступать от своего решения не собирался, несмотря на истерику консерваторов. 

Картина «поехала» по передвижным выставкам, городам и весям, успех был огромный, но везде картина вызывала споры. Нестеров был взволнован до крайности: он чувствовал, что сейчас свершается его судьба на годы вперед. И неудивительно: ведь он вложил в это творение свой художественный идеал, к которому мучительно шел. Вложил все самое важное, что хотел рассказать русскому народу о нем самом, о его духовной сути. Вот как говорил художник о значении этого произведения для своего творчества:
«Жить буду не я. Жить будет «Отрок Варфоломей». Вот если через тридцать, через пятьдесят лет после моей смерти он еще будет что-то говорить людям — значит, он живой, значит, жив и я».
И ведь так оно и вышло: жив отрок, и автор тоже с нами!

Новатор

Нестеров шел в  искусстве непроторенным путем, и на этом пути он был, в общем-то, безндежно одинок. Как и его герои — пустынники, иноки, монахи, странники, ищущие покаяния, истины и Бога — все те, кто и составляют «коллективную совесть» «святой Руси». За долгую творческую жизнь — а прожил художник 80 лет и держал кисть в руке буквально до последнего дня — он написал сотни работ, снискал мировую славу своей уникальной творческой манерой. 

Но не «нажил» учеников — настолько оригинальным было его дарование, настолько сплавлено оно было с особенностями его личности, его философии творчества, что повторить это было невозможно. Да и, наверное, не нужно. Ведь как обычно делают? Обучают приемам, технике - грамотно смешивать краски и правильно класть их на холст. Это можно сделать. Но как научить видеть за слоем краски душу народа? А, главное, как ее показать?

Так что Нестеров — это явление, как и все гении, как Пушкин (которого он так любил) штучное. Сравнить его в нашей истории живописи просто не с кем. Да, в чем-то он следовал за Васнецовым, его былинной сказочностью. Но уже в первом же своем большом монументальном заказе — в росписи Владимирского собора в Киеве, которой Нестеров занимался пять лет и поначалу вместе с Васнецовым (а всего на храмовую роспись и иконопись у Нестерова ушло более 22-х лет!) проявился его талант. Как бы сейчас сказали, к «фьюжену» - «смешать, но не взбалтывать» стили: он вносил в каноны церковных росписей человечность из «обычной» живописи — как когда-то ломали церковные каноны Рублев и Дионисий, навлекая на себя гонения. 

Так стало и с Нестеровым. Одни восторгались его фресками с пейзажами на заднем плане и словно живыми, писанными с натуры лицами святых и ангелов (в Киеве даже случился скандал, там прихожанка опознала в великомученице Варваре кисти Нестерова свою знакомую и категорически отказалась молиться перед «этой Лялькой», и лик Варвары пришлось изменить). Но для этого жанра Нестеров, конечно, свершил революцию. Как и в традиционной живописи — вместо картин в привычном понимании реалистов-бытовиков конца XIX века из-под его кисти выходили притчи, написанные особым языком, полные символов, скрытых и явных знаков (так, лебедушки — символ семьи). Ну, а «нестеровских девушек» не спутать ни с кем — их лики даже в пасмурный день светятся, как свечки во мраке — столько в них внутреннего света!

Революционный держите шаг

В 1900-1910-е, вплоть до 1917-го, Нестеров был на подъеме, он очень много работал. Спешил выговориться — словно предчувствуя, что дверь для его духоискательского искусства скоро захлопнется. Уже выпущена «в свет» сага о Сергии в пяти частях. Готов портрет Льва Толстого, у которого Нестеров гостил дважды и с которым нашел общий язык. Написаны программные, сокровенные полотна «Святая Русь» и «Душа народа». Нестеров, при всей своей нелюбви к публичности, даже участвует в зарубежных выставках (Мюнхен), и очень успешно. Он знаком со всеми (Шаляпин, Чехов, Горький), и его знают все, он — звезда. 

Канун Октября застал Нестерова 55-летним мэтром, в расцвете творческих сил. Революцию он, конечно же, не принял - назвал свершившееся «историческим преступлением» против России, про большевиков сказал еще жестче. Как ни удивительно, это сошло ему с рук. Не заметили? В Гражданскую он ухитрился затеряться в провинциальном Армавире и вернулся в Москву лишь в 1920-м. Началась новая жизнь, которой художник и врагу бы не пожелал, но нужно было жить и выживать, кормить большую семью. 

И он жил. Перешел на психологические портреты современников. Но писал только тех, кого хотел написать — никаких «госзаказов» категорически не принимал, и потому чувствовал себя свбодным, но...голодным: ни званий, ни пайков не давали, тесная квартирка. Вот если бы он написал Сталина...Но он не писал. Прежние духовные мотивы его полотен пришлось или скрывать, ставя на новые работы дореволюционные даты, или писать не «для печати» - в стол или для частных заказов. Иногда удавалось картину продать. Так, поздняя версия «Варфоломея» (работы 20-х годов) сейчас обитает в США...

Выставок не было. В 1935-м сделали одну, но вход был по спецпропускам, и длилась о
она..6 дней (!). «Правда» обругала ее, назвав «очагом реакции»впрочем, чего хотеть от «Правды» 1935-го года? Зато Нестеров написал портрет Ивана Павлова, академика-нейрофизиолога, лауреата Нобелевской премии. Это был уже второй портрет ученого за несколько лет, и он оказался самым удачным. Павлову понравилось, в 1937-м портрет отправили в Париж на выставку вместе с мухинскими рабочим и колхозницей. А через 6 лет понравилось и комиссии по Сталинским премиям: Нестерову дали премию 1-й степени. К тому моменту он был уже болен, отсидев в тюрьме, но никого не предав. Его старшую и любимую дочь Ольгу искалечили в лагере — она вернулась на костылях, двух зятьев расстреляли. Но он продолжал работать, каждый день. 

Особенно порадовал Нестерова портрет Веры Мухиной (1940) — в нем столько динамики, что, кажется, статуэтка бога ветра Борея, которую она ваяла, вот-вот улетит из рук скульптора.

Особо нужно сказать о картине «Страстная седмица» серединыы 30-х, Нестеров писал ее тайком. Как говорила потом его внучка, он каждый раз снимал артину с мольберта после работы ипрятал за спинку дивана. На картине распятый Христос и люди, пришедшие к нему с покаянием. Там все «группы населения», есть даже «кающийся интеллигент», как выразился автор. Он носил в себе этот замысел с 1919 года, и вот высплеснул наружу. 

...В день начала Великой Отечественной войны Нестеров пришел к другу, ровесникуи коллеге, архитектору Щусеву (автору Мавзолея Ленина) писать его портрет. Щусев был в бухарском халате и тюбетейке, они много смеялись. Скоро стало не до смеха — по радио объявили о войне. Но Нестеров был человеком дела: он обещал сделать портрет, и не ушел домой, пока не отработал. 

Силы оставляли его, было голодно, город бомбили, но он не уехал в эвакуацию и не сдавался до последнего. Он не умел иначе — такова настоящая (а не придуманная в книжках) русская интеллигенция. Он верил в нашу победу. Вот что художник пиал в дневнике: 
«Явились новые герои, им конца-края нет: ведь воюет вся великая земля наша, объединенная в одном собирательном слове - Москва. Она и приготовит могилу врагу. Впереди я вижу события не только грозные, но и светозарные, победные".

Скончался Нестеров в Москве, в Боткинской больнице, от инсульта 18 октября 1942 года. 
Made on
Tilda